Сима

__________________
Никогда не изучай внимательно то, что ешь и кого любишь!

Сима

Как выглядят глаза счастливой девушки? На что они похожи? В каждых глазах можно найти своё счастье и что-то особенное.
В голубых глазах, наверное, прячется ручеёк. Разливающийся, весёлый и звонкий. Лёгкое счастье. Ручеёк способен окутать радостью многих людей. В голубых глазах можно тонуть и купаться.А может, в голубых глазах, прячется хрусталик. С виду неприступный и холодный, но способный растаять от любой улыбки. Голубые глаза – красота.
Зелёные глаза прячут землю. Природу, травку, которая шевелится от ветра. Счастье, которое можно спугнуть. Глаза волшебные. Зелёные глаза – награда природы. Заглядывая в зелёные глаза можно отдыхать. Не думать о проблемах. Глазах счастливых зелёных глаз, излучают нежность листвы и могущественность деревьев.
Карие глаза скрывают в себе тёплый чай. Счастливые карие глаза излучают тепло и уют. Согревают своим настроением, своей хитринкой в глазах. Счастливые глаза наводят на приятные мысли. Эти глаза способны улыбаться вместе со всеми. Счастье карих глаз совсем рядом и близко, но у каждого своё.
Чёрные глаза таят в себе магию. Что-то необыкновенное. Радостные чёрные глаза таят необыкновенность и загадочность. Так и хочется разгадать эту загадку смотря в чёрные глаза. Смотря в эти глаза можно забыть всё на свете. Счастье излучаемое этими глазами просто затягивает тебя.
Есть ещё много цветов глаз. Но каждый видит в них своё счастье. Самое приятное, я думаю для всех, смотреть в любимые, честные, искренние и любящие глаза...СЧАСТЛИВЫЕ…И тут уже не важен цвет глаз…А ведь счастливых выдают глаза...

__________________
Никогда не изучай внимательно то, что ешь и кого любишь!

Сима

Мне кто-то однажды просто бросил ссылку на какой-то ее пост в «живом журнале», а каждый пост у нее ровно одну жизнь в себя аккурат вмещает, как последняя перед смертью фотография, какая-нибудь непринужденная, смеющаяся. У Доктора Лизы, Елизаветы Петровны, хоспис для онкологических больных, и она иногда рассказывает истории тех, кто в нем лежал.


Вот пожилая пара одесситов, переехавшая в палату семьей вместе с канарейкой. Они разговаривали, смеялись, вечерами пели, а муж Фима тайно обходил больницу, пытаясь назначить переобследование: до последнего не верил, что жена уходит. Вот пожилой бомж, отсидевший когда-то за убийство, политизированный, колоритный, говоривший исключительно на фене, искренне предупреждавший: «Хата у тебя грамотная, Петривна, но к Пасхе я от тебя уйду» и захотевший напоследок только одного – сфотографироваться: «В натуре с тобой, Петривна, и шобы висело это не на доске «Их разыскивает милиция», а где-нибудь еще». Вот жесткий, хамоватый нувориш с приказными интонациями, с охранником в палате. Нувориш перед смертью попросил не лекарств, не алкоголя, а маленького козленка, чтобы погладить. Он вырос в деревне. Привели ему козленка, он его обнял и впервые расплакался.
Блогосфера – это вообще империя мелочей: кто чем позавтракал, кто с кем поругался, а каждый пост Доктора Лизы – это всегда такая резкая потеря управления и вынос на обочину: прочитаешь и сидишь, никак отдышаться не можешь. Я бросила ссылку на нее своему редактору, и мне сказали, что про это обязательно должна быть статья.
Через пару месяцев Лиза Глинка приехала в Москву. Оказалась крошечной, хрупкой и большеглазой, озорной, впрочем, невероятно ироничной, своей в доску. Еще через месяц я настигла ее на вокзале, чтобы съездить на день в ее киевский хоспис и во всем убедиться воочию.



Для справки: хоспис – это место, куда люди приходят умирать. Впрочем, чаще их туда привозят. А потом изо всех сил стараются облегчить умирающему боль и страдания, чтобы он ушел с миром.



ЛИЗА и Леша
К поезду ее провожали две женщины, одна из них привезла Елизавете Петровне медицинский отсос – аппарат, освобождающий легкие от влаги и слизи, когда у пациента затруднено дыхание; у женщины незадолго до этого умерла мать, и дорогостоящий прибор оказался не нужен, она решила подарить его хоспису. Елизавета Петровна была счастлива: вещь эта больнице совершенно необходима.
Мы ехали ночью в поезде, и она рассказывала, с чего все началось. По образованию она детский реаниматолог, родилась и училась в Москве, успела какое-то время поработать по специальности, потом вышла замуж, уехала в Штаты, там продолжила учебу, столкнулась как-то с хосписным отделением, поразилась, решила посвятить себя этому. Много лет она проходила практику в Америке, потом в первом московском хосписе.
Потом Лизиного мужа-юриста отправили в командировку на Украину писать большой законопроект.
– И представь, Вера: я сижу в Киеве дома с двумя детьми в шикарной квартире – и мне не-че-го делать!
В Киеве не было хосписа. Елизавета Петровна решила, что он там обязан быть. Началась долгая ходьба по чиновникам. Заявления, согласования, подробные проекты, где она, к примеру, в патриотических целях называлась Елизаветой Глинко. Сначала она работала вообще одна, ездила на вызовы, обезболивала на дому, потом выделили какую-то жалкую комнату сестры-хозяйки в одной из больниц, койки на две. Начала она искать доктора, и один сбежал от нее через два дня, другой – через три, а потом она случайно познакомилась с Лешей, молодым медиком, только закончившим учебу и работающим в ординатуре.
– Ну там я его и встретила. (Кивая на Лешу, нарочито громко.) Не впечатлил совсем, так скажу!
В ординатуре Леше предстояло трубить еще три года, а Елизавете Петровне он нужен был прямо сейчас, и она пошла к его начальству и сделала им предложение, от которого они не смогли отказаться. Перекупила.
– Перекупила на эти галеры! - смеется Леша.
Они работают вместе уже пять лет. Леша – мягкий, пухлый, улыбчивый украинец с характерным говором, ему лет тридцать, у него спокойные, вкрадчивые интонации, с ним невероятно уютно. Елизавета Петровна муштрует его безжалостно, не дает спуску, не прощает ни малейшего промаха, а у Леши к ней смесь смиренного послушания и иронии. Эти люди прошли вместе через такие вещи, от которых волоски на руках встают дыбом. Они ездили на вызовы в самые адские трущобы Киева, таскали вместе на брезенте умирающих пациентов, перевозя их через границу из киевского хосписа в московский; перехоронили несколько сотен людей.
Мы говорим часов до двух ночи и расходимся по купе. Ночью таможенник будит Елизавету Петровну, тычет пальцем под Лешину полку:
– А там у вас что?
– Отсос.
– Не хамите, женщина!


ЛИЗА и отец Георгий
У нее бешеный график… Утром нас встречают ее ассистент Наташа и отец Георгий Пустовит, мы едем с вокзала в Лизину киевскую квартиру, там принимаем душ, пьем чай, переодеваемся – мне и Наташе, одетым в джинсы, выдают по юбке, – и отправляемся все в Киевскую духовную семинарию.
Дело в том, что к хоспису приписали двух священников, чтобы те окормляли больных, соборовали, отпевали. Они оказались ленивыми, брезгливыми и довольно подлыми людьми. Чего стоит хотя бы случай, когда в хоспис привезли умирающего ребенка, беспризорника, нужно было его соборовать. И происходит следующий диалог:
– А у вас есть хоть один человек, который может доказать, что он крещеный?
– У него крестик на шее.
– Ну мало ли кто его повесил.
Мальчика соборовал, отпевал, а потом и хоронил (гроб на руках нес) отец Георгий Пустовит – голубоглазый, смешливый, удивительно лучезарный батюшка со школьным румянцем во всю щеку.
У отца Георгия в хосписе умер маленький сын.
Пока он лежал там, отец Георгий ни на шаг от него не отходил, а когда мальчика не стало, батюшка стал помогать другим пациентам, проповедовать им, утешать. Обустроил в хосписе маленькую домовую церковку для больных и родственников. Елизавета Петровна хочет, чтобы священников, приписанных семинарией, выгнали из хосписа, а отец Георгий работал бы в нем официально. Но у него есть свой приход, который он строил пятнадцать лет, и ему страшно, что его место займет кто-то, кто сведет на нет все его труды.
Когда Елизавета Петровна встает на чью-нибудь защиту, идет требовать, отчитывать или изобличать, она превращается в маленький, универсальный, стильно одетый танк. Ее несет сквозь людей, как снаряд. За ней, как за кометой, летит раскаленный шлейф праведного гнева. Все только растерянно озираются.
Ректорат семинарии носит богатые расшитые облачения, серебристые мобильники, окладистые бороды. Елизавета Петровна говорит жарко, жестко, убедительно. Сановитый священнослужитель оседает под ее напором, качает головой, соглашается. Она кивает в мою сторону и говорит:
– Вы понимаете, даже сотрудники Московской патриархии озадачены! Вы ведь не хотите с ними проблем? Вот девушка – корреспондент их редакции!
Ну можно и так сказать. Я делаю решительное лицо. Мы выходим из кабинета ректора и попадаем в толпу молоденьких студентов в черных рясах, один смотрит на меня и потрясенно крестится. Мы переодеваемся в джинсы прямо в машине и едем в хоспис.


ЛИЗА и пациенты
На самом деле хоспис – это совсем не обитель скорби, не дом смерти. Там ходят большие, румяные, улыбчивые медсестры, там много цветов, там попугаи и книжки, просторные палаты, там врачи во время обходов перешучиваются с пациентами и те смеются…
Когда набираешь побольше воздуха в грудь, чтобы наконец увидеть людей, у которых в отличие от тебя реальные проблемы, не твои пластмассовые катастрофки в виде нехватки денег или очередной невзаимности, а настоящая, кромешная беда, рак в неизлечимой стадии, то выдыхаешь изумленно и растерянно, потому что у этих вот конкретных четырнадцати человек проблем уже нет. Они обезболены, у них есть теплая постель, памперсы, компания, вдоволь еды, и можно попросить чего хочешь: шоколад, горилку, табак, – и все принесут. К ним приходят смешливые, легко краснеющие медсестры, торопливо лепечущие по-украински, и иногда родственники и друзья – к тем, кому повезло. Они знают, что безнадежны и сколько примерно еще продлится эта безнадежность. Кто-то говорлив и восторжен, кто-то безмятежен, кто-то отчаялся, кто-то просто все время спит от морфина.
Никто не заламывает рук, не стонет, не хватается за халат. Такое тоже случается, говорят, но нечасто. Здесь размеренный, деятельный, расторопный больничный быт. Невозможно постоянно умирать – приходится отвлекаться на недомогание, уколы, разговоры, обходы, еду, купание или смену подгузника. Непафосно. Все очень по-человечески. У Доктора Лизы фантастическая манера общения с пациентами. Например, с совсем пожилой, усталой тетей, говорящей глухо, булькающе. Мы приносим ей цветы, а она хмыкает:
– Вот мой хрен придет – ни за что не скажу, кто цветы подарил.
– Тебе курить давали?
– Давали.
– Но мало? Все некурящие? Могут прямо вот из рук вынуть и забычковать? Я тебе Нину пришлю, она хорошо курит, правильно. До фильтра. И кофейку черного, да? Вот, самое оно.
Или:
– Мне тут попугая подарили, королевского жако. Я хочу, чтоб он у меня ругался, как на корабле. Ты научишь его материться?
– (Подумав.) Нет.
– Почему?
– Дюже интеллигентный.
Пожалуй, один только эпизод несколько вышиб меня из реальности и отпечатался трехмерно, как стереооткрытка. В одиночной палате лежала женщина лет сорока, блондинка, с очень длинными, загибающимися ногтями, иссушенная болезнью до остова, до ассоциаций с жертвами Бухенвальда. Ее звали Рита. При ней в палате неотрывно дежурила мама, пожилая печальная украинка. У Риты рак матки, тяжелейший, с метастазами везде, кучей осложнений. Она, пожалуй, выглядела хуже других. Мне сказали, что она едва ли доживет до конца недели. Когда мы зашли в первый раз, она спала, а второй раз мы попали в обед. Рита пожаловалась Елизавете Петровне, что ей дурно от одного из обезболивающих, попросила, чтобы его временно не кололи, а то она все время спит и ходит как в тумане. Рита говорит медленно, язык ее плохо слушается.
– Хорошо. А чего ты еще хочешь, Рита? Может, чего-то такого особенного?
– Да нет, все есть. Ничего не хочется.
Потом подумала и вдруг вскинула голову гордо:
– А! Замуж хочу.
– Замуж?
– Да, - кивнула в окно. - Зять говорит, тут тюрьма окружная недалеко.
– Нет, это не вариант. Там грязь, Рита, и вонь.
Она чуть-чуть расстраивается:
– Мм. Может, вы все-таки найдете мне какой-нибудь вариант подходящий?
– А каких ты любишь? Какие тебе нравятся?
У Риты ломкая, нетвердая, словно пьяная пластика, от лица у нее остались одни огромные глаза, почти ничего не выражающие. Но тут она вдруг вся вырастает, выпрямляется, осанится.
– Высокие такие, - говорит она и показывает жестом, - широкоплечие блондины. С голубыми глазами.
Потом встает и, пошатываясь, в диком приступе веселья проходится по комнате в танце и поет: «Хочу иметь дете-е-ей я то-о-олько от тебя, пуска-а-ай ты лилипут, а я горба-а-тая-а-а-а!» Сейчас Риты нет в живых.


ЛИЗА и пафос
Тут надо понять несколько вещей. Елизавета Петровна Глинка занимается обреченными. В ее практике вообще никогда по определению не бывает счастливых исходов. То, чем принято гордиться у докторов – спасенные жизни, исцеленные дети, – все это не ее статистика. Поэтому, например, новые власти города Киева строительство большого отдельного дома-хосписа Доктора Лизы заморозили. Мэру города непонятно, зачем заниматься людьми, которые все равно умрут, когда есть столько людей, еще имеющих шанс выжить. При мне в хоспис пришел киевский депутат Бондаренко, представитель блока Виталия Кличко. Когда Кличко баллотировался в мэры, хоспис был первым пунктом его социальной программы, но выборы выиграл не он. Я разговаривала с Кличко по телефону, и он сказал, что никогда не откажется от проекта, но новому мэру не нужен хоспис – и тут хоть лопни. То, чем занимается Глинка, – из разряда тех структурных, краеугольных вещей, которые делают людей людьми, общество – обществом, а не стадом. В стаде не место слабым и больным – генетический мусор, естественный отбор. Елизавета Петровна не просто помогает обреченным людям по-человечески умереть и напоследок почувствовать себя хоть немного счастливыми и в безопасности, ведь часто в хосписе оказываются люди из таких низов, что для них простыни – уже непозволительная роскошь. Лиза взывает к их семьям, если это черствые люди, она находит время поговорить с каждым.
Я видела в хосписе женщину, у которой гулящая, пропащая дочь – она рожает детей и бросает, а ее мать их воспитывает. Но теперь у матери неизлечимый рак, и в хоспис пришел социальный работник, чтобы подписать бумаги, в которых говорится, что она не возражает против передачи детей в приют. Против этого горячо возражает Елизавета Петровна, потому что в приюте они пропадут. Она поднимает на уши всех, и уже через два дня для детей находят приемную семью.
Лежал в хосписе мужчина, у которого дочь больна фенилкетонурией, она умственно отсталая, ее пугает больной отец, и Елизавета Петровна разговаривала с ней два часа, развлекала, подарила игрушки.
– Да это нормально, само собой разумеется, я не вижу в этом ничего сверхъестественного. Если можешь – делай, не можешь – молчи. Главное – не возгордиться. В пафос не впасть, что вот, мол, я такой святой человек. Я когда на этих благотворителей смотрю, у которых аж голос пресекается от человеколюбия, мне не по себе становится.
Лизе остро, мучительно НЕ ВСЕ РАВНО. Все вообще, каждый в частности. Это потрясает. Снять шляпу, поклониться в пояс, поставить памятник или хотя бы просто осмыслить. Сидеть напротив за столиком в вагоне-ресторане на обратном пути и думать – вот это Человечище.
ЛИЗА и любовь
Возвращаясь, мы пили в вагоне-ресторане белое вино и говорили о мужчинах и любви. Елизавета Петровна томно прихохатывала и говорила, что в молодости была весьма резва, но появился человек, ставший впоследствии мужем, и вот уже двадцать три года он единственный мужчина в ее жизни.
– Не поверишь, Вера. Все остальные просто как-то перестали восприниматься.
У Елизаветы Петровны два сына – 14 и 22 лет, один учится в колледже, другой занимается дизайном. У них дом в Штатах, и они с мужем волшебным образом умудрились за 23 года не надоесть друг другу.
– Он знает, что я одиночка, что мне нужна свобода. Он не очень понимает, чего мне не сидится, но гордится вроде, друзьям рассказывает. Он приехал в хоспис однажды, а у меня тогда лежал один мужик, бомж, доходной невероятно, я его обожала. Его привезли в таких лохмотьях, что смотреть на это было нельзя. Я утащила из дома мужнины роскошные халат и пижаму, а ему сказала, что потеряли в химчистке, что ты хочешь, милый, ты не в Америке, тут постсоветское пространство, все что угодно может произойти. И вот муж приходит в хоспис, а навстречу ему выходит красавец мой в его роскошном синем халате. И говорит:
– Смотри, друг, какой мне Петривна халат подарила.
Супруг лицом побледнел, но виду не подал. Дома только пожурил:
– Я, - говорит, - ругать тебя не буду. Но ты в следующий раз хоть про постсоветское пространство мне не заливай.(с) Вера Полозкова


Добавлено через 16 минут

Мальчикам по пять, девочкам по три

Призеров Олимпиады в Пекине наградили автомобилями BMW. Призы раздавали не по цвету завоеванных медалей, а по вторичным половым признакам спортсменов: мужчинам – Х5, женщинам – Х3.
Черные BMW, все 137 машин, предоставил Фонд поддержки олимпийцев, президентом которого является Дмитрий Медведев. Стоимость BMW X5 в розницу – от 2,414 млн до 3,100 млн рублей в зависимости от комплектации и объема двигателя. BMW X3 – от 1,400 млн рублей до 2,100 млн рублей. Так что неудивительно, что некоторые болельщики, услышавшие по телевизору эту радостную новость, вскочили со своих диванов: «Почему такая разница? Неужто мужская бронза круче, чем женское золото?»
«Да, дареному коню в зубы не смотрят. Но вот эта позиция – женские достижения в спорте считаются менее ценными для России – не делает чести уважаемому фонду» Да, дареному коню в зубы не смотрят. Но вот эта позиция – женские достижения в спорте считаются менее ценными для России – не делает чести уважаемому фонду. Точно так же несправедливо было бы, если бы женщинам дарили более дорогие модели автомобилей, а мужчинам – более дешевые. Потому что пол тут ни при чем. Честно и правильно – всем олимпийцам, благодаря которым в Пекине поднимался российский флаг, преподнести одинаковые презенты. Да хотя бы всех осчастливить ключами от Х3. А не демонстрировать на весь мир, что дискриминация по признаку пола приветствуется в России на самом высоком уроне.
Как учат правозащитники, чтобы понять, что ситуация получилась, мягко говоря, некрасивой, достаточно сменить слово «женщина» на «чернокожий». Или на «еврей». Или, что для нашей страны более понятно, на «лицо неславянской национальности». Вот новость бы получилась! «Российским олимпийцам подарили автомобили: славянам – более внушительные по размеру и по стоимости модели, а всяким там евреям и лицам кавказской национальности – что попроще и подешевле».
Некоторые олимпийцы, кстати, тоже не очень поняли, почему их так – мальчики направо, девочки налево – разделили. Четырехкратная олимпийская чемпионка в синхронном плавании Анастасия Ермакова невесело заметила: «BMW – хорошая машина, хороший цвет – черный, классический... Только мы считаем, что несправедливо дают машины. Не по заслугам. То, что всем мужчинам-призерам дают X5, а женщинам – X3 независимо от того, какие заслуги. Конечно, хотелось бы X5 – потому что она и дороже, правильно?»
Ирина Слуцкая, которая оказалась на награждении в качестве гостя, тоже удивлялась: «А почему парням дали X5, а девушкам только X3?.. Дали бы всем одинаковые, в чем проблема-то была? Никому бы обидно не было».
Но, похоже, ответа на это всероссийское «почему?» не будет. Думаю, в лучшем случае сотрудники фонда скажут что-то про то, что X5 – машина мужская, а Х3 – женская. (Хотя данные продаж и говорят об обратном.) Собственно, именно это уже сейчас используют в качестве козыря другие сексисты. Но кто вообще, кроме водителя, вправе решать, какая машина женская, а какая мужская? Или там на капоте буквы, как в туалете, прикреплены – «М» и «Ж»? Мне, к примеру, во всем большие размеры нравятся. А с такой странной логикой вообще можно докатиться до того, что после следующей Олимпиады парням будут снова дарить джипы, а девушкам – машины стиральные. Ну а чего? Они же им больше подходят.
Даже удивительно, почему инициативу российских специалистов до сих пор не перенял Нобелевский комитет. Это ж какая экономия бы получилась, если лауреатам-мужчинам выдавать по миллиону долларов, а женщинам – по шестьсот тысяч. И только попробовала бы мировая общественность возмутиться. Всех сразу можно было бы срезать непрошибаемой логикой: «Дареному коню в зубы не смотрят!» и «Миллион – это мужская цифра, а шестьсот – женская».
А что касается России, тут еще есть масса областей, в которых можно внедрить методы вышеупомянутого фонда. Пенсии, например, можно распределять по половому признаку: минимальная для женщин должна быть гораздо скромнее, чем для мужчин, – бабушки ж меньше едят. На Новый год в детских садах тоже надо выдавать детям разные по размеру и наполнению кульки с подарками: пацанам большие наборы шоколадных конфет, а девочкам – немного ирисок и печенья «Овсяное», пусть знают свое место. Студентам стипендии начислять не за качество учебы, а опять же за форму половых органов – если органы «неправильные», то даже не мечтай о максимальной сумме. Всякие там государственные премии – делить дамам надвое. Родителям за второго ребенка тоже можно выплачивать деньги по уже опробованной на олимпийцах схеме: за мальчика – 250 тысяч, за девочку – 130…
В общем, стыдно, товарищи. Конечно, хочется думать, что президент просто не знал, какой документ подписывает. Что все решали суровые и немолодые мужчины-шовинисты, которые еще с советских времен привыкли награждать в роддоме акушерку за новорожденного мальчика пятью рублями, а за девочку – тремя. Но, с другой стороны, все мы помним, как Светлана Медведева недавно призывала женщин к смирению. Так что, может, это государственная стратегия такая? Знай, мол, русская баба свое место, будь покорна и довольствуйся малым. Все равно ты представляешь для страны меньшую ценность, и плевать, что там говорит Конституция РФ. Это пусть на Западе ратуют за равноправие, а у нас свои вековые традиции: мальчики у нас – по пять, девочки – по три. (с) Наталья Радулова


Добавлено через 11 минут

Большие мальчики

Что мне нравится в мужчинах, так это их способность к озорству. Всю жизнь им удается оставаться мальчишками с сорок четвертым размером ноги. В их мире полно смеха, баловства и анекдотов про блондинок.

На стекле маршрутки висела бумажка со строгой надписью: «15 руб.». На оборотной стороне этого официального документа какой-то шутник написал фломастером: «Для каментов». Ниже шло народное творчество: «Первый нах», «Киса, ку-ку» и даже «Аффтар, убей себя».


Рядом с этой бумажкой сидело чинное семейство: папа, мама и грудной младенец. Младенец весь извертелся. Папа вертелся тоже, рылся в карманах куртки и что-то шептал жене. Та хлопала его по рукам, хмурила брови и произносила с равными промежутками: «Даже не думай… Не позорь меня… Даже не думай… Не позорь…» Наконец угомонились. Женщина успокоила малыша и закрыла глаза. Ее супруг, воровато оглядываясь, вытащил из кармана ручку, быстро написал внизу бумажки «+1» и откинулся на сиденье с чувством исполненного долга. Миссия была выполнена.


«Создается впечатление, что тяга к веселым приключениям заложена в мужской ДНК»
Что мне нравится в мужчинах, так это их способность к озорству. Всю жизнь им удается оставаться мальчишками с сорок четвертым размером ноги. В их мире полно смеха, баловства и анекдотов про блондинок. В их мире можно кататься на тележке в супермаркете и на замечания подруги: «Тебе тридцать лет, дурень» – отвечать: «Ну я же должен выяснить, выдержит ли она недельный запас продуктов». В их мире можно высовываться в окно автомобиля, чтобы просто поорать: «Куда-а-ааа прешь?», и тут же засовываться обратно с жалобой: «Мне какая-то сука в ноздрю залетела», чихать и плакать всю дорогу, а потом рассказывать друзьям, какой ты крутой мэн и как тебя боятся даже самые навороченные джипы. В их мире можно и нужно прибегать домой в страшном возбуждении: «Дорогая, ты видела список жильцов-неплательщиков на дверях в подъезде?» – и, дождавшись темноты, пробираться к этому списку, чтобы добавить букву «Е» к неплательщику с милой фамилией Бать.

В мужском мире одинаково ценны олигарх Абрамович и Вася из отдела распространения, который умеет показывать оргазм мустанга. Причем еще неизвестно, кто круче. И если женщины тащатся от доктора Курпатова, «Квартирного вопроса» и Белянчиковой с ее «Здоровьем», то мужская классика – это Мистер Бин, КВН, «Комеди Клаб» и хит всех времен и народов «Тупой и еще тупее».

Среднестатистический парень никогда не упустит возможности посмеяться. Более того – он нарочно ищет этого. Создается впечатление, что тяга к веселым приключениям заложена в мужской ДНК. Однажды моего приятеля забрали в вытрезвитель в славном городе Рыбинске. Вечером он пошел с друзьями выпить пивка, а утром – опа! – проснулся в незнакомом заведении. Вокруг сновали какие-то люди, таскали кровати и прибивали на стены плакаты «Соблюдайте тишину!». Приятель почесал раскалывающийся затылок и поинтересовался: «Это ад?» Ему объяснили, что это новое «отрезвляющее учреждение № 2»: «В старом мест уже не было, вот тебя к нам и доставили в порядке исключения. Мы только завтра открываемся». Что сделал бы нормальный человек в таком случае? Постарался бы слинять поскорее, дав сержанту взятку, чтобы не сообщал на работу. Но это нормальный. Мой приятель потребовал книгу жалоб и предложений, где оставил запись: «Тут был Ковалев, сервисом доволен». А потом настоял, чтобы ему выдали грамоту, как первому посетителю. И что вы думаете? Мужики его поняли. Они оживились, бросили свои кровати, стали дружно искать бланк «Почетная грамота», затем составили текст и вручили документ, хором исполняя при этом туш. У приятеля до сих пор висит в прихожей эта грамота, в рамочке и под стеклом: «Гражданину Ковалеву В.В. за примерное поведение в вытрезвителе № 2».

Скажите, возможно ли такое в женском мире? Разве будет женщина устраивать комедийное шоу из серьезного события своей жизни? И разве поддержат ее в этом начинании подруги? Вряд ли. Мир женщин сколочен из маленьких «нельзя» и «фу, какая гадость». Короче говоря, в женском мире можно умереть со скуки.

«Кругом сплошная дикая серьезность, – пишет в своей книге «Моя подруга всегда против» Мил Миллингтон. – Взять, например, автомобильную сигнализацию. На кольце с ключами болтается пультик с кнопкой. Нажал кнопочку – сигнализация включилась, опять нажал – выключилась. Чудесно! Можно на ходу, не оборачиваясь, щелкнуть и включить сигнализацию: щелкнуть вальяжно, через плечо. Когда подходишь к машине – еще интереснее. Начинаешь нажимать издалека, проверяя, на каком расстоянии сработает. Иногда, если поднять руку повыше, сигнализацию можно отключить, находясь на другом конце стоянки! А можно подойти поближе и – паф! – отключить выстрелом с бедра. Жаль, что у нас замок не центральный, какой смачный «клац» раздавался бы каждый раз, когда открываются все двери. Приготовиться! Огонь! Клац! Прелесть. Я много раз наблюдал, как моя жена включает и выключает сигнализацию, такое чувство, что ее это совсем не забавляет».

Забавы – это привилегия детей. А женщины рождаются сразу взрослыми. Они всегда знают, что такое хорошо и что такое плохо. Девочка никогда не будет подкладывать одноклассникам кнопки на стулья. Девушка никогда не будет свистеть вслед симпатичному юноше и с религиозным почтением относиться к спортивным играм. Женщина, расставшись с партнером, никогда не пойдет в бар, чтобы хвастаться перед приятельницами своими гигантскими сиськами и тем, что мужчины обливаются слезами благодарности каждый раз, когда она позволяет им прикоснуться к счастью своей жизни. Бабушка никогда не встанет на ролики и не щипнет молодого мальчика за попку, как бы ей этого ни хотелось.

Мальчики – совсем другое дело. Когда им говорят что-то не делать – им хочется сделать это больше всего. «Не трогай Барсика, когда он кушает», – сказали родители моему брату. Бах! – и у него уже 36 царапин на физиономии, и он толкает друзьям во дворе речь на тему «Как я прикололся». Ему весело. И я в восторге от этого чудесного свойства его характера. Ведь если уныние – страшный грех, то мой брат всегда будет оставаться святым.

Конечно, иногда нам приходится несладко от мужского озорства. Мужчины постоянно переключают телевизор на футбол или мультики. Они смотрят тупые комедии, которые мы терпеть не можем. Они захламляют кладовку рыбацкими снастями, чтобы раз в год съездить куда-то за сто километров и поймать карасика. Они шепотом интересуются в музее, увидев средневековые доспехи: «Интересно, а если дать смотрительнице сто баксов, она позволит нам с Андрюхой их надеть и сразиться?» Они предлагают установить в гостиной настольный хоккей и, когда у них заканчиваются деньги, бегут в игровые заведения «Вулкан удачи», надеясь на выигрыш. Они заменяют нас резиновыми куклами, тайком съедают приготовленный для гостей торт и играют в свои чертовы компьютерные игры ночи напролет. Ужасно. Помните, как общались подружки в сериале «Бальзаковский возраст, или Все мужики сво…»:

- Я хочу купить ему на день рождения «Плейстейшн».
- Нина, тебе нравится секс?
- Да.
- Тогда не покупай ему «Плейстейшн».

Мы злимся на мужчин. Мы возмущаемся. Мы делаем серьезные лица и строго произносим: «Как можно быть таким мальчишкой?»

- Все дело в том, – сказал мне как-то мой знакомый, – что у вас, женщин, нет чувства юмора. Поэтому мы никогда не поймем друг друга.

Не знаю, не знаю. Да, иногда мы отказываемся проявлять понимание, в кино требуем смотреть только мелодрамы, и нам, по большому счету, плевать, что будет, если засунуть в ксерокс голову. Но чувство юмора у нас есть. Иначе мы бы не соглашались на отношения с мужчинами.
(с) Наталья Радулова

__________________
Никогда не изучай внимательно то, что ешь и кого любишь!

Snajper

Настало время спать, и маленький зайчонок крепко ухватил большого зайца за длинные-длинные уши. Он хотел точно знать, что большой заяц его слушает.

послушай, как я тебя люблю

- Знаешь, как я тебя люблю?
- Конечно, нет, малыш. Откуда мне знать?..
- Я люблю тебя - вот как! - и зайчонок раскинул лапы широко-широко.

Но у большого зайца лапы длинней.
- А я тебя - вот как.
"Ух, как широко", - подумал зайчонок.

- Тогда я люблю тебя - вот как! - и он потянулся вверх изо всех сил.
- И тебя - вот как, - потянулся за ним большой заяц.
"Ого, как высоко, - подумал зайчонок. - Мне бы так!"

Тут зайчонку пришла в голову отличная мысль: кувырк - встал на передние лапы, а задними вверх по стволу!
- Я люблю тебя до самых кончиков задних лап!
- И я тебя - до самых кончиков твоих лап, - подхватил его большой заяц и подбросил вверх. небо

- Ну, тогда... тогда... Знаешь, как я тебя люблю?.. Вот так! - и зайчонок заскакал-закувыркался по полянке.
- А я тебя - вот так, - усмехнулся большой заяц, да так подпрыгнул, что достал ушами до веток!
"Вот это прыжок! - подумал зайчонок. - Если б я так умел!".

- Я люблю тебя далеко-далеко по этой тропинке, как от нас до самой реки!
- А я тебя - как через речку и во-о-о-он за те холмы...

"Как далеко-то", - сонно подумал зайчонок. Ему больше ничего не приходило в голову. Тут вверху, над кустами, он увидел большое темное небо. Дальше неба ничего не бывает!

- Я люблю тебя до самой луны, - шепнул зайчонок, и глаза его закрылись.
- Надо же, как далеко... - Большой заяц положил его на постель из листьев.

Потом улегся рядом, обхватил зайчонка лапами и прошептал ему в самое ухо:
- И я люблю тебя до самой луны. До самой-самой луны... поцелуй

- и обратно.

__________________

Арива

это типа сюда надо все рассказы выкладывать?

snark

зачем же все? сюда выкладывают то что считают интересным из того что нашли в сети ...

Funky

книги